Я, Умяров Александр Николаевич, родился, чтобы стать художником и коренным москвичом в третьем поколении, 10 марта 1949 года. Я появился на свет благодаря самому дорогому и любимейшему человеку – своей маме, которая (очень тяжело писать об этом) ушла из земной жизни 24 февраля 2006 года в возрасте 82 лет. Пусть земля ей будет пухом, а душа в покое. Я всегда буду помнить ее и скучать о ней.

Родился я в роддоме, расположенном на Русаковской улице рядом с метро «Сокольники». Мое детство прошло в одном из самых старых московских районов – на Преображенской площади, улице Суворовской в доме 30. В то время на Преображенке стояла очень старая и красивая бело-голубая церковь, которую взорвали однажды в 4 утра, когда большинство людей спали. Целью взрыва был хрущевский план прокладки метро. В нашем доме, как и во всех близлежащих домах, повылетали стекла из окон. Я проснулся, прижался к маме – видимо, испугался – а потом вдруг стало мне сразу грустно и тоскливо.

Люд в то время жил в районе разномастный, но в основном добрый, трудолюбивый и веселый, хотя зачастую и хулиганистый, и воровской. Особенно «рисковой группой» была среда голубятников и любителей «забить козла».

Дом наш был двухэтажным: первый этаж кирпичный, а второй – бревенчатый. Обогревались печным отоплением, да и готовили на той же печи, горячей воды не было и в помине – только холодная. Газовые и прочие отопительные изыски существовали в то время, наверное, только в Кремле.
Неотъемлемой атрибутикой всех московских дворов 50-60 годов XX века были нелепые по дизайну деревянные сараи для хозяйственных нужд и хранения дров – с огромными голубятнями на крышах. Часто из-за голубей вспыхивали целые дворовые побоища: кто у кого переманил или украл белого пернатого красавца. Ну а весна для детворы была временем коллекционирования майских жуков – летающих изумрудов – индикаторов экологического благополучия Москвы того времени. И каждый мальчуган гордился личным спичечным коробком или металлической банкой из-под монпансье, если они были набиты этими "живыми изумрудами", предназначенными для последующего обмена навсякую всячину среди сверстников или для демонстрации "этим противным девчонкам", ради их восторга и блеска глаз.

По дворам ходили старьевщики с тележками, сделанными из старого детского корыта на колесиках. В тележках размещалась разнообразная утварь для обмена. Старьевщики громко зазывно выкрикивали: «Старье, утиль берем!» Для детворы, сбегавшейся на этот крик со всех дворов, у старьевщиков были припасены диковинные примитивно сделанные самодельные погремушки.

Взрослые несли сдавать прохудившиеся корыта, старое белье, медные тазы и чайники. В обмен предлагались какие-то деньги, тратившиеся в основном в соседнем киоске на воблу. Вобла была дешевой, и покупали ее много. Она заменяла собой многие деликатесы, которые были недоступны простым людям либо по стоимости, либо просто из-за отсутствия их в продаже. В то время, когда война еще напоминала о себе многими деталями, народу было не до разносолов.

Место, где мы жили, было особенно примечательно тем, что прямо за домом 32 по Суворовской улице находилась хлебопекарня с магазином «Булочная». Двери магазина выходили на Преображенскую площадь, и из них, да и от самой пекарни, разносился по всей округе дурманящий аромат свежеиспеченного хлеба и калорийных булочек. Кстати, с 1961 года, около магазина часто останавливался кортеж, сопровождавший автомобиль Юрия Гагарина. Космонавт №1 любил зайти в наш магазин и купить свежей выпечки.

Великое и бытовое в детстве почти равны по масштабу. Мне почему-то вместе с воспоминаниями о Гагарине, видится и дровяной склад на Суворовской улице. В течение всего дня оттуда на телегах, запряженных лошадьми-тяжеловесами, развозились дрова для тех, кто проживал на улицах Суворовской, 9 Рота, Бужениновской и Электрозаводской.

Потешная улица в районе реки Яузы славилась расположенной на ней психиатрической больницей и, конечно, «Баней на Потешной». Именно там однажды дверь, разделявшая мужское и женское отделение бани, рухнула от сырости и старости, показав моющимся мужикам и бабам друг друга «в чем мать родила». Раздался перепуганный бабий визг и крик, но мужики отреагировали на него хохотом, а потому с женской половины раздалась ругань, и на мужскую полетели увесистые шайки. Я этот момент помню досконально, так как часто ходил в баню с бабушкой, и момент этот произошел на моих глазах – мне было всего 2 года. Видимо, став очевидцем этого исторического и веселого факта, я стал расти человеком улыбчивым, искать в каждом событии нечто смешное, какой-то юмор.

Первый по-настоящему самостоятельный поступок был мной совершен уже в 5 лет. В этом возрасте я однажды ушел в одиночку на Яузу в район Матросского моста. Река тогда была еще не везде одета в гранит, берега ее местами были пологими и земляными. Я знал уже, что многие москвичи ходили туда с удочками, - представляете? В Яузе-реке тогда водилась рыба – вот и сам решил порыбачить. Нашел палку, привязал к ней огрызок подобранного где-то страховочного каната с подобранным ранее ржавым крюком-скобой, из тех, что используются для крепления бревен, и отправился на «промысел». Еще требовался червяк. Он был извлечен мной из большой лужи возле реки – длинный, сизобуромалиновый, жирный – одним словом, смачный. Пока все было приготовлено, день уже стал клониться к закату, начало холодать, да и от воды тянуло дополнительной прохладой. Я замерз, устал от трудов по снаряжению удилища, губы потрескались и пересохли от холода и усталости, а ведь надо было еще плюнуть на червяка – я ведь и тогда отличался наблюдательностью, и точно знал, что именно так поступают настоящие рыболовы. Но слюны не было. Зато были сопли. Ими я, извините, и воспользовался для сдабривания наживки перед забросом в реку. Едва ли червяк был доволен такой альтернативой, да и на рыбу это, судя по всему, не произвело впечатления, так как она упорно не клевала. На счастье, к 8-и вечера я был обнаружен моим дядей, который к тому времени уже довольно долго меня разыскивал. Его энергичный массаж моего замерзшего «заднего места» положил конец рыбалке, и я до сих пор представляю себе, как смеялся надо мной червяк – может быть так же, как и я сам, вспоминая этот эпизод из детства.

Вообще, детская хулиганистость моя была вполне в духе времени и возраста, но вот подлости, жадности или корысти во мне не было. Даже в том возрасте мне было свойственно врожденное чувство справедливости. Правда, проявлялась она тогда довольно неординарно: воспитателя в детском саду я разоблачил за воровство продуктов, а потом поймал соседа, когда тот подсыпал на кухне соль в чужую кастрюлю. Ну и начиная с 6-и лет уже заступался в детском саду и на улице за слабых и обиженных. А еще любил зверей и птиц, любовался ими, скармливал им то, что давалось матерью или бабушкой из дома. Особенно любил собак – может быть чувствовал какое-то родство с ними. Их, как и нас, маленьких еще человечков, мог обидеть каждый, и чувство «собачьей жизни», о котором принято говорить умозрительно, было тогда совершенно явным и сильным. Помню и двойственное свое отношение к цветам. Мне очень нравилась их летняя газонная карусель, их хрупкость и нежность. А вот недолговечность их цветения я не любил – всегда расстраивался, когда они увядали.

Мужчины! Дарите своим любимым ЖИВЫЕ цветы в глиняных горшочках или кашпо - это дольше сохранит память о подарке.

Во дворе нашего дома по выходным – а выходным днем тогда было только воскресенье – устраивались танцы под гармонь. Это были любимые мной часы. Танцевал я с радостью, и стоило мне появиться во дворе, как жильцы нашего и даже соседних дворов просили меня станцевать, что я и делал с большим удовольствием. По воспоминаниям родных, получалось у меня довольно здорово, мне даже прочили будущее в танце, говоря, что я танцую, как Эсамбаев. Но мне просто нравилось танцевать, да и сегодня нравится.

И еще, относясь к жизни всегда наблюдательно, бережно и с любопытством, я всегда, где бы ни был, рисовал. Рисовал, рисовал и рисовал – на любом клочке бумаги, с величайшим усердием, от которого пересыхали губы, и приходилось их облизывать языком – что, впрочем, не снижало впечатление от волшебства процесса. Помню еще, как сердился на то, что грифель цветного карандаша не такой яркий и сочный, как надо, и его тоже приходилось облизывать, дабы достичь нужного оттенка цвета.

Впрочем, упорство в достижении своей цели во мне тогда уже проявилось в полной мере, за что благодарю своих родителей, снабдивших меня сильными генами и характером. В детстве я почти не болел, физически был очень здоровым, выносливым и развитым. В детском саду нелюбимый всеми рыбий жир я пил с удовольствием, с хрустом ел репчатый лук, чеснок и редьку – вот и получился здоровым мальчиком, а как следствие и самостоятельным.

Да и как иначе – я ведь был практически «воспитан улицей», двором. Мама моя была старшей из 12-и детей в семье. Дедушка в военную годину как мог обеспечивал семью продуктами, переработал и умер в 1945 году. А был красавцем – около 2-х метров ростом, стройным и голубоглазым. Довоспитывать детей досталось бабушке. Помню ее уже старенькой, хлопочущей о том, чтобы всех поставить на ноги, а сил у нее уже не хватало. И помню, как гордился тем, что у нее есть несколько медалей «Мать-героиня».

Мама работала в вагоне-ресторане в бригадах на поездах дальнего следования. Она все время была в разъездах, да и поездки были дальними: то Чехословакия, то Средняя Азия, то Китай. Практически, она-то и кормила семью, когда приезжала домой. Бабушка только на нее и надеялась. Ну а я большей частью времени был предоставлен сам себе, потому и происходили со мной всякие приключения и экстремальные ситуации – в семь лет я уже ходил в «походы» вместе со старшими ребятами. По черной ржавой трубе, протянутой с одного берега Яузы на другой, возле психбольницы на Потешной улице мы путешествовали на другой берег, чтобы кратчайшим путем добраться до Оленьих прудов и выкупаться. Дело было нешуточное: вполне легко было свалиться вниз с пятиметровой высоты, на которой труба проходила над речкой. Не лучше был и другой маршрут: через метро «Сокольники», прицепившись сзади к деревянному трамваю.

Рядом с нашим двором по улице 9 Рота проживали китайцы. Это двор мы так и называли китайским. ОТ него через трамвайные линии можно было попасть на Преображенский рынок, славившийся своим торговым гостеприимством и обилием разнообразных продуктов, привозимых народом в Москву со всех регионов страны.

В большой семье я был первым внуком. Бабушка очень любила меня, баловала и никому не позволяла обижать. Может быть она чувствовала, что я необычный, не такой, как все, по сравнению с другими моими ровесниками. А я был шустрым забавным мальчуганом, любителем путешествовать по местным окраинам. Вторая моя бабушка (по отцовской линии) тоже жила неподалеку – за Преображенским рынком. У нее было много кур в хозяйстве, и про себя я так ее и называл: «баба кура». В один прекрасный день я решил ее навестить. Выбрал момент, когда никого не было дома и отправился в гости. Хорошо, что день выдался солнечным и не по-весеннему теплым: второй день Пасхи. Как потом рассказывали, меня нашел милиционер в 9 часов вечера на Преображенском кладбище спящим на скамейке у чьей-то могилы. Вокруг меня лежали разноцветные пасхальные яйца и скорлупки от них – уже съеденных – а также и другие продукты из тех, что люди оставляют в праздник на могилах. Видно я заблудился, устал, проголодался и забрел на кладбище – благо оно было недалеко от Преображенского рынка – и заснул там, наевшись яиц, куличей и конфет. Так и спал – с пасхальным яйцом в руке. Потом бабушка говорила: «Мой внук Сашенька никогда не пропадет в жизни! Из любой ситуации выход найдет. Находчивый!»

В 1957 году во время Международного фестиваля молодежи и студентов в Москве мне было 8 лет, и я помню, как уговорил своего друга по двору – «Рыжего» - съездить к Большому театру и погулять около фонтана. И вдруг увидели, что многие туристы кидают в фонтан монетки. У нас с Рыжим созрел план: ночью нырнуть в фонтан, набрать этих монеток, чтобы хватило на мороженое и на все, о чем только можно мечтать. Дождавшись ночи, мы нырнули, набрали медяков в свои майки, но тут неожиданно раздался ненавистный и такой пронзительной в ночи свисток – то ли дворника, то ли смотрителя. Выяснять не было времени. Мокрые, мы выпрыгнули из фонтана, держа впереди себя на животе, собранную в подолы маек мелочь. Она мешала бежать, двигались мы так небыстро и так косолапо, что надежда ускользнуть стала таять с каждой секундой. «Сейчас схватят!» - думали мы. Когда страх достиг апогея, мы начали на бегу освобождать майки от собранного богатства, и звон падающих на мостовую медяков предательски обозначал наш путь. Только полностью освободившись от своего «металлического счастья» уже в районе «Детского мира», мы спрятались, дожидаясь рассвета, чтобы сесть в троллейбус на Кировской (ныне Мясницкая) и добраться до родной Преображенки. Богатыми стать не удалось, а ведь я так мечтал купить бабушке ее любимые духи «Красная Москва».

Теперь старая Москва представляется многим по ассоциации с улицей Арбат, но, если честно, то в Москве таких улиц, как Арбат, было очень много – да и сейчас еще есть. Совсем забыты такие зеленые места, хранящие порой больше истории, чем центр города, как Сретенка, Красносельская, Бауманская, Таганка, Белорусскую, Динамо, Аэропорт, Сокол, Песчаную улицу с парками и скверами. Кстати о парках: мало кто сейчас помнит, что при Сталине там, где сейчас расположен ЦПКиО им. Горького с левой стороны было старинное мусульманское кладбище. При строительстве парка его попросту ликвидировали, снесли. Но и сегодня коренные москвичи не особенно жалуют отдых именно в этом «парке», а предпочитают Сокольники или Измайлово. Многое в нашей истории «сломано через колено», и жаль, что мы так многое забыли.

Мои мама и бабушка видели мою тягу к рисованию, видели, что я много времени провожу с альбомами, но они и не предполагали, что в свое время я стану художником. Потому мысль о моем специальном образовании в изо-студии или в средней художественной школе им в голову не приходила. Да и водить бы пришлось, а это было хлопотно.

Как мне рассказывала мама, в первом классе учительница часто «теряла» меня в классе: я куда-то пропадал. Выяснилось, что в такие моменты я забирался под парту и рисовал там, где меня всегда и обнаруживали. Но вот по окончании первой четверти на общей школьной линейке директор школы назвал мою фамилию и… поздравил за успехи в рисовании, а за помощь в оформлении школьной газеты наградил акварельными красками, кистями и большим альбомом. Если бы вы знали, как я был счастлив, как мало мне для этого было нужно!

Вскоре так само собой получилось, что наша квартира стала тесновата по количеству проживавших в ней людей: повзрослели братья и сестры мамы. В отчаянии она решила завербоваться на работу и уехать на Дальний Восток. Встал вопрос и обо мне. Посоветовавшись с бабушкой, они решили отдать меня в «недельный» интернат, расположенный на Открытом шоссе у леса, а по выходным забирать домой. Но планы одно, а жизнь – другое. Мама уехала, бабушка часто болела, а дядьям и тетям было не до меня: они устраивали свою жизнь, и я стал часто оставаться в интернате и на выходные. Но вдруг неожиданно интернат решили расформировать, а так как в тот злополучный судьбоносный день, когда это состоялось, за мной никто из родных не приехал, и меня тогда по ошибке вместе с детьми, у которых не было родителей, увезли в Карачаево-Черкессию. Так я оказался в детском доме в Карачаевске. Еще в Москве при посадке в поезд я отчаянно сопротивлялся и пытался сбежать домой, но меня напичкали какими-то таблетками и сделали укол. Это сделало свое черное дело, я забылся, и меня увезли – от родных, от любимой бабушки, из Москвы в неизвестность.

Три года продолжалась это вынужденное «заключение». За три года я пытался сбежать в Москву раз шесть, держа в памяти красивую пожарную каланчу «динь-динь» в Сокольниках, но добирался только до Черкесска. Там меня ловила милиция и возвращала назад в детский дом, несмотря на мои рассказы о том, каким издевательствам подвергаются там дети. Но это милицию не волновало, да и не верили… За каждую попытку побега меня наказывали: восьмилетним я настоялся в углу на коленях на рассыпанной там соли. В общем, издевались, как хотели, и я боюсь, что эта практика до сих пор не изжита в подобных заведениях.

По прошествии многих лет, услышав песню из кинофильма «Генералы песчаных карьеров», я подумал, что это спето и про мою детдомовскую жизнь. В детском доме я поклялся сам себе, что стану бороться с любой несправедливостью, где бы ее ни встретил. Стремление быть свободным, независимым, нетерпимым к любым проявлениям унижения и подавления человеческой личности всегда было мне свойственно. В любом возрасте находились силы возмутиться и бороться с этим общечеловеческим злом.

В восемь лет я еще не думал, конечно, что стану потом художником-карикатуристом, но уже с того времени, сам не зная об этом, готовил себя к борьбе. Предпосылок и оснований к тому было предостаточно.

Все три года, проведенные мной в детдоме, мама и бабушка меня искали. Трудно поверить, но бюрократическая машина тех лет ничего не сделала для того, чтобы помочь им в поисках. Продолжалась какая-то бредовая бумажная волокита. А адрес, откуда я родом, нашли по моим собственным воспоминаниям: послали запрос в Москву. И обнаружили адрес, по которому находилась бабушка. После этого уже через неделю с сопровождающим я был доставлен в Москву. Наконец-то я снова оказался в своем родном, любимом городе.

За время пребывания в детдоме образ мамы потускнел в моей памяти, и когда открыв дверь я вошел в квартиру, то увидел женщину и подумал, что именно она – моя мама. Я подбежал к ней, обнял и стал осыпать поцелуями, твердя: «Мамочка, милая, я так скучал по Вам», Оказалось, что это была сестра мамы, но все равно радости моей не было предела. Потом пришла бабушка. Для меня это был самый большой и самый дорогой в жизни праздник. Мамы не было, но мне рассказали, что она живет и работает в Магаданской области, в поселке Ягодное. На следующий день мы с ней поговорили по телефону, а через неделю самолетом я уже летел к ней в Магадан.

Началась другая жизнь, полная радости и желания сделать что-то хорошее для всех людей и в особенности для дорогой мамы. В возрасте 11 лет я уже все мог делать. Когда мама приходила с работы, в доме все было чисто вымыто, приготовлено первое и непременные блинчики.

В первый сентябрьский день, когда я собрался в новую школу, было холодно. Взяв портфель, я надел шапку, которой очень гордился – на ней была закреплена красивая «летчиковая» кокарда – и вышел на улицу. По дороге к школе меня остановили три парня, по возрасту – мои ровесники. «Опять приключения», - подумал я. И не ошибся. Они спросили, откуда я приехал, как меня зовут и т.п. Я ответил, что из Москвы. Тогда один из них, мордастый, потребовал отдать ему кокарду и протянул руку к моей шапке. Такой наглости я не ожидал, но ответная реакция была выработана еще в детдоме: ни слова не говоря, я врезал по наглой толстой физиономии. А когда пришел в школу, оказалось, что все уже знают о случившемся. Оказывается, я накостылял самому «Сосиське» - так звали парня за его излишнюю полноту. После этого за мной закрепилось прозвище «Москва», и в школе знали: если что, «Москва» в обиду не даст. У мамы на квартире была небольшая, но тщательно подобранная библиотека. Были там самые лучшие, самые интересные книги, был даже и «самиздат». Как собиралась эта коллекция книг, я не знаю, но мама очень гордилась ей. А что мог взять с собой в дорогу человек, уезжавший работать в Магадан? Не мебель, конечно, не люстру, а всего-то небольшую «вязанку» книг – самых любимых и интересных – перевязанных несколько раз бечевкой крест-накрест. Дополняли багаж потертый, видавший виды чемодан и незамысловатый пузатый дорожный рюкзак. В них помещалось все, что человеку нужно было для жизни.

По вечерам, помню, мама всегда допоздна читала. Эта привычка и любовь к книгам передались и мне. Поздними вечерами, независимо от времени года, перед сном, когда свет в моей комнате выключался, я брал мамин железнодорожный маленький черный фонарик с меняющимися двухцветными стеклами (зеленый-красный), накрывался верблюжьим одеялом так, чтобы из-под него не виден был свет, включал своё «партизанское освещение» и читал до утра. «Ученье – свет», - говорила, улыбаясь, мама, когда разоблачала мою хитрость утром по невыспавшейся физиономии. Читал я много, нашей библиотекой не ограничивался, часто обращался к соседям по дому, чтобы взять что-нибудь из книг.

В книгах, кроме сюжета, меня всегда интересовали и графические иллюстрации. Я их подолгу рассматривал, а некоторые и перерисовывал. Маме мои рисунки нравились, а другим я не показывал. От прочитанных книг мое детское мировоззрение и отношение к жизни становились серьезнее, и я стал часто задумываться: для чего мы все живем, почему вокруг так много несправедливости, что ходит по земле в человеческом облике и приносит горе и несчастье большинству хороших людей. Почему ее никто за это не наказывает?

В 14-15 лет я еще не мог ответить на эти вопросы, поставленные самому себе. А меня это мучило и терзало, я вновь и вновь вспоминал и свою детдомовскую каторгу, да и повседневную трудную нашу жизнь.

Возле моего дома по Строительной улице в поселке Ягодное был расположен стадион со спортзалом. После школы я забегал домой, переодевался и бежал на стадион, где проводил все свободное время, занимаясь разными видами спорта. В седьмом классе я уже играл в хоккей за взрослую команду и был одним из лучших молодых нападающих Магаданской области. Выступал также и в таких видах спорта (в том числе - на первенство области), как футбол, классическая борьба, баскетбол, настольный теннис. В 16 лет уже имел взрослые разряды по этим видам спорта.

Летом, когда многие ребята с родителями уезжали отдыхать «на материк», я два летних сезона работал в геологической партии. Остались в памяти: тайга, сопки, покрытые мхом и стлаником, непролазное болотное зеленое «тесто» в районе реки Колыма, где приходилось топором прорубать заросшую густым кустарником дорогу, чтобы пройти самим и провести навьюченных разным геологическим скарбом лошадей.

В больших распадках между сопками находили старые, наполовину разрушенные, заброшенные бревенчатые бараки для заключенных, раскиданные по периметру бывшего лагеря одинокими «хромыми» вышками. Кругом валялись рваные, разноразмерные резиновые и кирзовые сапоги, истлевавшие телогрейки и горы ржавых пустых банок из-под американских консервов. Вперемежку валялись и наши алюминиевые рябые миски, окислившиеся от времени, сломанные, выгнутые и скрученные в спирали ложки, как будто иллюстрировавшие судьбы всего сломанного, согнутого и скрученного народа, загнанного сюда когда-то. А на сопках стояли, куда ни взглянешь, безликие, покосившиеся кресты, кресты, кресты… некоторые даже без горизонтальных планок – просто столбики. И опять – кресты, от одного взгляда на которые мурашки бежали по коже. Глядя на это я вдруг однажды грустно подумал: «здесь упал тунгусский метеорит коммунизма».

Бывалый, хотя еще не старый каюр из бывших заключенных рассказывал интересные истории про людей, с которыми судьба сталкивала его в зоне. Рассказал и про народную певицу Советского Союза Лидию Русланову, отбывавшую тюремный срок в Азерлаге (потом - во Владимирском централе). Пользуясь на воле привилегиями на получение дополнительных продуктовых пайков во время войны, она где-то заполучила списки и адреса граждан, в квартирах которых находились ценные картины. Потом за кусок хлеба уговаривала продать ей шедевры, обирая в основном интеллигенцию умирающего от голода Ленинграда, став в одночасье крупнейшей коллекционершей произведений искусства. За то и получила свой срок. Тогда я понял, что известность – это еще не показатель порядочности.

Не так давно по Третьему каналу ТВ выступал ведущий аналитической программы Леонид Млечин, который рассказывал свою версию судьбы Руслановой – она-де попала в лагеря за свои политические убеждения, а потому должна быть реабилитирована. Поразительно, какую «правду» вещают порой с экрана наши нынешние «аналитики»…

В геологические партии слабых не берут. Там для работы нужны люди сильные, умеющие все делать руками и, конечно, абсолютно надежные. Тайга ошибок не прощает. Романтики хоть отбавляй: комары, мошка, оводы – без накомарника и шагу не ступишь. Зато прекрасная охота, а уж рыбалка!.. Если на одной леске закрепить пять крючков, то на каждом окажется по хариусу. Ягод и грибов – «косой коси», да вот только это все в свободное время. А в основном – работа. Тяжелая. Приходилось по нескольку десятков километров шагать по сопкам с рюкзаком, набитым рудными образцами, с молотком и охотничьим карабином: медведи-то пошаливают. И так каждый маршрутный день. Потом слушаешь песни из приемника «Спидола», готовишь ужин на костре… Помню, как вконец разморенный блаженством сытости и отдыха после жуткой усталости, сочинил стихотворение: «Спать! Спать! Кричит неведомая птица. И мы устало залезаем в спальные мешки». Сон. Отдых.

После окончания восьмого класса, я вновь оказался с мамой в Москве. Там оставалась квартира, в которой я поселился один: мама вернулась на Колыму дорабатывать до пенсии. Один в двухкомнатной квартире на Суворовской улице. Вот тогда началась моя по-настоящему московская жизнь со всеми ее трудностями, радостями и проблемами. Мама знала меня, как человека самостоятельного в 17 лет, потому не боялась за меня. Шел 1966 год.

Кто-то, прочитав это, скажет: «Для чего он это все написал?» Да еще и разместил на своем персональном сайте в Интернете. Да потому и написал, что мне есть что рассказать о том, как человек формирует себя с самого раннего детства, как готовит себя к разным жизненным ситуациям и обстоятельствам. Некоторые люди из детства практически ничего не выносят – они находятся под опекой родителей. Многие из них так и остаются никудышними, неприспособленными, даже и во взрослом возрасте. Они ничего не сделали доброго для окружающих, да, скорее всего, ничего и не сделают – ни для людей, ни для своей страны.

В 2003 году в Москве проводился международный конкурс карикатуристов под патронажем мэрии Москвы. Мы через Интернет пригласили для сотрудничества молодого человека, знавшего несколько иностранных языков, так как в конкурсе приняли участие художники из 64 стран мира. Молодой человек закончил аспирантуру, несколько раз бывал во Франции, Италии, Америке. Как-то во время работы, внося в компьютер данные и адреса конкурсантов по присланным ими конвертам, он спросил у меня: «Александр Николаевич, скажите, а что, Рязань – это в России?» Я был шокирован, и, удивленно на него глядя, сказал: «Не знаю точно, но, говорят, что там грибы с глазами…» Вот такие "аспиранты" и развалили некогда великую нашу державу. Разве с ними страну восстановишь? Больно, стыдно и обидно.

Иной раз думается, что такой человек оставит после себя? Напишут о нем после смерти: «Родился, практически не жил и умер». Дело даже не в том, чтобы вырастить сына, построить дом и посадить дерево. Это естественно, но и этого страшно мало. Надо оставить за собой нечто такое доброе и долговечное, чтобы потом, оглядываясь назад, произнести: «Честно я прожил. Порядочно. Делал добро, и не за деньги, а по велению души». Ведь главное – это сделать что-то для простых людей, чтобы они жили достойно и счастливо. И высшая награда – это их улыбки и добрые глаза. Ради этого и стоит творить.

Многое из моей жизни могло бы быть и сенсационным – встречи, знакомства с людьми известными и неизвестными, большими и маленькими. Особенно, конечно, о художниках-карикатуристах, жизнь которых вообще мало кому известна. Никто ведь не задается вопросом о том, что их толкнуло именно в карикатуру? А ведь она является одним из самых трудных жанров искусства. Бывает, впрочем, и обратное. Не хочется об этом писать, но многие читатели поразились бы, узнав истинное лицо и подлинные натуры некоторых довольно известных «художников» - весельчаков и балагуров на публике и душевноубогих лицемеров в реальности. Разоблачая такие натуры, поневоле становишься их врагом, но, как говорится, правда дороже.

Среда художественного творчества сложна и неоднородна. Есть в ней всякое. Подумайте сами, почему культура сегодня кажется находящейся в таком болоте? Да благодаря именно тем бездарям и пройдохам, которые нашли себе в ней не служение искусству, а элементарную кормушку – извините за резкость.

Задумайтесь только: чтобы выставить свои работы, допустим, в Манеже, художник должен заплатить за эту "стеночку-место" 12.000 евро.

Когда я осознал, понял, что я художник, что хочу и могу им быть, когда волшебная сила искусства коснулась меня, всю последующую сознательную жизнь я уже никогда не изменял творчеству. Ни деньги, ни слава, ни карьера не столкнули меня с истинного моего пути: я художник, им и останусь. Господи! Спасибо тебе.